Неточные совпадения
В глазах родных он не имел никакой привычной, определенной деятельности и положения в свете, тогда как его товарищи теперь, когда ему было тридцать два года, были уже — который полковник и флигель-адъютант, который профессор, который
директор банка и железных дорог или председатель присутствия, как Облонский; он же (он знал очень хорошо, каким он должен был казаться для других) был помещик, занимающийся разведением коров, стрелянием дупелей и постройками, то есть бездарный малый, из которого ничего не
вышло, и делающий, по понятиям общества, то самое, что делают никуда негодившиеся люди.
Эти сестрицы выписали из Риги остальных четырех, из которых одна
вышла за
директора гимназии, другая за доктора, третья за механика, а четвертая, не пожелавшая за преклонными летами связывать себя узами Гименея, получила место начальницы узловской женской гимназии.
Из дома на той же улице, одетый по форме, важный, прямой, в треуголке и при шпаге
вышел директор Долгоногов.
Я
вышел, все еще унося с собой продолжение моего сна наяву. Но едва я устроился в нише дверей и опять отдался течению своих мыслей, как в перспективе коридора показалась рослая фигура
директора. Поравнявшись со мной, он остановился, кинул величавый взгляд с своей высоты и пролаял свою автоматическую фразу...
Доманевич, «признаться, немного струсил». Было уже поздно, вечером
выходить с квартир запрещено, а этот новый, кажется, строг. Сам пьян, а
директору донесет. Тем не менее скрепя сердце фамилию назвал.
Так он вошел в дом, где остановился генерал — губернатор. Минуты через три он
вышел оттуда в сопровождении помощника исправника, который почтительно забегал перед ним сбоку, держа в руке свою фуражку, и оба пошли к каталажке. Помощник исправника открыл дверь, и
директор вошел к ученику. Вслед за тем прибежал гимназический врач в сопровождении Дитяткевича, и другой надзиратель провел заплаканную и испуганную сестру Савицкого…
Лучше бы, кажется, сломать себе шею, обе ноги, чем стать посмешищем: ведь теперь узнает весь город, дойдет до
директора, попечителя, — ах, как бы чего не
вышло! — нарисуют новую карикатуру, и кончится все это тем, что прикажут подать в отставку…
— Можете говорить, что вам угодно, — сказал он,
выходя из передней на площадку лестницы. — Я должен только предупредить вас: быть может, нас слышал кто-нибудь, и чтобы не перетолковали нашего разговора и чего-нибудь не
вышло, я должен буду доложить господину
директору содержание нашего разговора… в главных чертах. Я обязан это сделать.
Впрочем,
вышел новый случай, и Павел не удержался: у
директора была дочь, очень милая девушка, но она часто бегала по лестнице — из дому в сад и из саду в дом; на той же лестнице жил молодой надзиратель; любовь их связала так, что их надо было обвенчать; вслед же за тем надзиратель был сделан сначала учителем словесности, а потом и инспектором.
Директор одобрил записку всецело, только тираду о страстях вычеркнул, найдя, что в деловой бумаге поэзии и вообще вымыслов допустить нельзя. Затем положил доклад в ящик, щелкнул замком и сказал, что когда наступит момент, тогда все, что хранится в ящике, само собой
выйдет оттуда и увидит свет.
— Да-а, пожалуйста! — повторил
директор. — В отношении собственно вас могу только, если уж вам это непременно угодно, могу зачислить вас писцом без жалованья, и в то же время должен предуведомить, что более десяти молодых людей терпят у меня подобную участь и, конечно, по старшинству времени, должны раньше вас получить назначение, если только
выйдет какое-нибудь, но когда именно дойдет до вас очередь — не могу ничего сказать, ни обещать определительно.
Предвидели, что толпа может «
выйти из порядка», интервьюировали
директора полиции и вожаков рабочего движения.
Первый
вышел И. И. Мартынов, тогдашний
директор департамента министерства народного просвещения.
Я не вытерпел, и хотя лекарь грозил мне опасностью, однако я
вышел и говорил ему о бесчинствах Препотенского; но
директор всему сему весьма рассмеялся.
Многим хотелось бы услышать, что говорит об этом
директор, но
директор, сверх обыкновения, вовсе не
выходил сегодня из своей квартиры, только прошел, сильно запоздав, на своей единственный в тот день урок в шестом классе, просидел там лишних пять минут и ушел прямо к себе, никому не показавшись.
Но
директор уже не слушал его и
выходил из зала.
Да еще у ней все нелады с немцем-директором, а контракт ему не
вышел, рабочие недовольны, были смуты, к весне, пожалуй, еще хуже будет.
Они
вышли в общую залу.
Директор поддерживал Палтусова под правое плечо, смеялся, мигал и заглядывал в лицо. Палтусов только качал головой.
Инспектор, с которым я сразу не поладил, восстановил против меня
директора:
вышла сцена, я не хотел уступить, погорячился, дело дошло до сведения начальства; я принужден был
выйти в отставку.
Аристархов и Фанни Викторовна по интриге «левой руки»
директора «Зала общедоступных увеселений», так звали за кулисами дебелую певицу, имевшую сильное влияние на
директора, потеряли место, а газета, где работал Свирский, прекратила свое существование, впредь до возобновления, когда она
выйдет улучшенной и более соответствующей идее издателя, как сказано было в успокаивающем обобранных подписчиков объявлении.
Немного погодя учитель, провожавший
директора со свечою, вошел к нему в комнату, посмотрел, все ли в порядке, и
вышел вон, замкнув дверь ключом.
Обширная усадьба, несколько деревянных бараков, два-три больших каменных корпуса, паровая машина стучит целый день, освещение электрическое, в кухне все стряпают на пару, даже жаркое
выходит готовым из парового шкапа; вокруг поля есть запашка, рига, скотный двор, кузница. В каждом отделении — мужском и женском — мастерские. Буйные особо, и у них садики, где их держат в хорошую погоду почти целый день. Ему предложил
директор выбрать какое-нибудь ремесло. Он взял кузнечное.
В этот год много последовало перемен в казанской гимназии:
директор Пекен и главный надзиратель Камашев
вышли в отставку; должность
директора исправлял старший учитель русской истории Илья Федорыч Яковкин, а должность главного надзирателя — Упадышевский.
Мать моя сказала ему, что она не
выйдет из этой комнаты, покуда
директор сам лично или письменно не прикажет ей уехать, и что до той поры только силою можно удалить ее от сына.
— Кадет Буланин,
выйдите вперед! — приказал
директор.
— А какая досадная вещь
вышла… Я вам писала, —
директор банка обещал мне немедленно дать вам место в банке, как только приедете. Вчера захожу к нему, — оказывается, он совсем неожиданно уехал за границу В Карлсбаде у него опасно заболела дочь. Спрашивала я помощника
директора, ему он ничего не говорил о вас. Такая досада. Придется вам ждать, пока воротится
директор.
Содержание ее состояло в следующем: один русский помещик-агроном, для лучшего устройства своего хозяйства на иностранный манер, разделяет сельское управление на несколько частей и каждую вверяет особому наемному управителю или
директору, в числе которых находится ученый немец и еще, кажется, один семинарист; все директоры должны сноситься между собою письменно или словесно в конторе, не
выходя из назначенной им колеи, не переступая пределов их власти.
По окончании трагедии многочисленная публика при громе общих рукоплесканий вызвала Шушерина, но дальновидный и расчетливый старик
вышел, ведя с собою Борисову и Дубровского… Он хорошо знал, как это будет приятно
директору и особенно Кокошкину, благосклонностью которого очень дорожил.
И, сказав это,
директор пансиона
вышел из столовой, оставив детей одних. В ту же минуту пансионерки зажужжали и засуетились, как шумный рой пчелок.
Девочки ходили торжественные и притихшие, зная, что это совещание является неспроста, и что их ждет что-нибудь, новое и необычайное. Наконец, ровно в девять часов вечера, когда большой колокол ударил свой обычный призыв к чаю, двери директорской комнаты распахнулись, и господин Орлик
вышел в столовую, где находились пансионерки. В руках он нес большой темный мешок, перевязанный бечевкой. Лицо
директора было сухо и серьезно.
Сердечко Таси екнуло. Она не осмелилась, однако, ослушаться строгого
директора и покорно последовала за ним. Пройдя несколько комнат Василий Андреевич (так звали господин Орлика) толкнул какую-то дверцу, и Тася очутилась в маленькой, полутемной каморке с одним крошечным окошечком без стекла, выходящим в коридор. В ту же минуту господин Орлик
вышел, не говоря ни слова: задвижка щелкнула, и Тася осталась одна-одинешенька в своей темной каморке.
— Какое это такое слово нахал? — крикнул мужчина с павлиньими перьями, рассердившись, и стукнул кулаком по столу, так что на подносе запрыгали стаканы. — Кому ты говоришь? Ты думаешь, как я в маске, так ты можешь мне разные слова говорить? Перец ты этакий!
Выходи, коли говорю!
Директор банка, проваливай подобру-поздорову! Все уходите, чтоб ни одной шельмы тут не оставалось! Айда, к свиньям собачьим!
И
директор был не один, который смотрел на привезенного герцогом фаворитного артиста как на что-то полусмешное-полужалкое, из чего, может быть, где-то, пожалуй, и сделали бы что-нибудь ценное, но из чего здесь ничего
выйти не должно и не
выйдет.
Я не вытерпел, и хотя лекарь грозил мне опасностью, однако
вышел и говорил ему о бесчинствах Омнепотенского; но
директор всему сему весьма рассмеялся.
Граф(подумав немного и обращаясь к
директорам). Дочь, господа, приехала: прошу на время
выйти!
Под звуки заунывного марша
вышел на арену Энрико-палач, ведя за собой громадного, неуклюжего Лолли. Слон остановился в шаге около моей жены и сейчас же узнал ее, протянул к ней свой длинный хобот и ласково дунул ей в лицо. Музыка, по знаку
директора, перестала играть. В ту же минуту Энрико свистнул, и слон, присев на задние лапы, поднял верхнюю часть туловища над лежащей Лоренцитой. Энрико слегка нагнулся к Лоренците и что-то, по-видимому, спросил ее. Она отрицательно покачала головой.
Написав заглавие,
директор выпустил струю воздуха и в минуту написал четырнадцать строк. Хорошо
вышло, гладко… Он начал вообще о печати и, исписав пол-листа, заговорил о свободе печати… Он потребовал… Протесты, исторические данные, цитаты, изречения, упреки, насмешки так и посыпались из-под его острого пера.
Граф же Растопчин, который то стыдил тех, которые уезжали, то вывозил присутственные места, то выдавал никуда негодное оружие пьяному сброду, то поднимал образà, то запрещал Августину вывозить мощи и иконы, то захватывал все частные подводы, бывшие в Москве, то на 136 подводах увозил делаемый Леппихом воздушный шар, то намекал на то, что он сожжет Москву, то рассказывал, как он сжег свой дом и написал прокламацию французам, где торжественно упрекал их, что они разорили его детский приют; то принимал славу сожжения Москвы, то отрекался от нее, то приказывал народу ловить всех шпионов и приводить к нему, то упрекал за это народ, то
высылал всех французов из Москвы, то оставлял в городе г-жу Обер-Шальме, составлявшую центр всего французского московского населения, а без особой вины приказывал схватить и увезти в ссылку старого почтенного почт-директора Ключарева; то сбирал народ на Три Горы, чтобы драться с французами, то, чтоб отделаться от этого народа, отдавал ему на убийство человека, и сам уезжал в задние ворота; то говорил, что он не переживет несчастия Москвы, то писал в альбомы по-французски стихи о своем участии в этом деле, [Je suis né Tartare. Je voulus être Romain. Les Français m’appelèrent barbare. Les Russes — Georges Dandin.